Український письменник, поет, публіцист Олександр Філін Фото: Ирыся Герцун

Persona.Top розміщує повість українського письменника, поета, публіциста Олександра Філіна.

Присвячую пам’яті товариша моєї юності Аркадія Драгомощенка за життєві та літературні уроки на тему,  озвучену Великим Савичем Сковородою, що часом так буває – світ ловив та не піймав.

«Давайте, людоньки, спробуємо себе очистити від плевелів! Хоча що таке плевели пояснити тяжко».

«Маразм крепчал и танки грохотали,

и снова в снег ложились юнкера –

не стоит опускаться до деталей,

но это начиналось не вчера».

***

P. О. TS. Do you mother at home? Тешу сам себя переводом на английский уличного винницкого прикола моего детства.  И, трезво оценивая себя на исходе седьмого десятка, без деклараций делаю вывод, вернее фиксирую факт. Я таки не из растворившихся в городской биомассе кугутов, и не из громыхающих себя в грудь под лозунги о нацидентификации, а из тех, наблюдая которых веришь, что есть такая нация как украинцы. Потому, что я не Кобздон без роду и племени, а частица земли, в которой лежат предки и дочура. И спасибо Всевышнему, что ему нетоскливо иногда вырывать меня из обыденного, и дарить моменты в которых «з журбою радість обнялись».

***

Створіння я старе і нетипове,

бо маю на душі дві рідних мови.

Одна – сліпа, а друга – недоладна…

Да ладно, блин, родные ведь…

Да ладно..

А починалось так… Моя друг жіночої статі… Часом трапляється таке, бо слово подруга – з якимось  непевним «подом», що не кожного разу звучить доречно. Так от – моя друг професійний психолог – з доброї душі вирішила, що мені тяжкувато жити у самотності і пригледіла жіночу особистість чимось подібну до мене. Відбулось знайомство у чи  не найпрестижнішому, але таки дорогенькому, безалкогольному кафе Вінниці. Особистість прийшла не сама, а з симпатичним п’ятирічним мужиком, який озвучив себе як Николай Артёмович. В подальших наших з ним зустрічах я так і звав його Артёмичем. І це було нормально. З жіночою ж особистістю (молодою бабунею Артёмича, яку він звав Анею) наші стосунки перетікали так, що навіть не знаю як їх і визначити. З першого погляду лише кинулась у вічі навіть не краса, а якась зачарованість (чи що) – не знаходжу точних слів – щось невловимо знайоме в обличчі, і тонкій талії, яку досвідчене чоловіче око вловлює під будь-яким жіночим одягом.

В чемному чаюванні випливло,що моя нова знайома  родом з житомирської Баранівки….

***

Перехожу на первый родной язык с ярким желанием добраться до Барановки сквозь прошлое. На дворе весна 1950-го! Автору четыре года, и я в Благовещенске-на-Амуре. Отыскалась после немецкого плена моя бабушка Люба. Она курит папироски, и выстукивает на зингеровской швейной машинке с ножным приводом. Рядом с бабушкой – её подруга. Тоже курящая и многоговорящая. А я – пацан взрослый, умеющий сам одеваться. Сидеть и выслушивать ихний трёп, мне явно не в кайф. Ведь за крылечком финского домика широкий мир и Амур-батюшка (как я узнал позже) плавно свои волны несёт. И я в пальтишке, ушаночке и на носки одетых ботах, вырвался через деревянные ступеньки в широкий мир. Ох, не плавно нёс той весной свои волны батюшка Амур. Но я того не знал, и потопал к водной стихие, второй берег которой смутно угадывался на горизонте.

Бдительный чувак мой ангел-хранитель – и, когда очередная волна разлива, вырвавшись из русла, попыталась прихватить с собой юного путешественника – подогнал своего посланника. Посланник был в ментовской форме: сгрёб меня зашкирки и кинулся бегом от стихии. Оба мы с ним, видно, были везунчиками – и он швырнул меня на мох в паре метров от места, где уже стопорнула стихия.

«Дяденька! А у милиционеров детки бывают?» – задал я давно волновавший меня вопрос. Ведь у людей в форме (соображал я тогда) и детки должны рождаться в форме.

«Бывают, балбес, бывают!». И выписал мне весомую плюху по филейному месту, но от которой почему-то не плакалось. Потом взгромоздил к себе на плечи и под рефрен:«Ну и куда тебя тащить?» – потянулся к ближайшим домикам.

Но вопрос был риторическим. Бабушка Люба и её ближайшая подруга, уже с квоктаньем неслись навстречу. Низкорослая бабушка норовила подпрыгнуть и поцеловать меня куда-нибудь, а дяденька милиционер упрямо пёр вперёд. И я сделал вывод из прожитого дня: фарфоровые изоляторы на электрических столбах – дневные звёзды. Вот так оно впечаталось, и таким осталось в памяти.

Каким же горьким было моё разочарование через три месяца знойным летом…

Но тут, пожалуй, стоит вставить короткий экскурс в историю. Прадедушка – Николай Киршко был управляющим нефтепромысла в Баку (на мысе Бейбат, как частенько повторяла бабушка). У него было трое детей. Старшая Рая – в 1916-ом обучалась в недавно открытом Киевском женском учительском институте и параллельно работала воспитателем  в заведении, в то время именуемом домом призрения сирот. Кстати сказать: когда началась гражданская резня, бабушка Рая оказалась старшей в этом богоугодном заведении и всю Гражданскую проскиталась со своими питомцами. А в славном городе Бакы тем временем власть захватила шпана, которую позднейшие товарищи гордо нарекли двадцатью шестью бакинскими комиссарами. Поначалу вырезали «все, що паном звалось», – запылал и трёхэтажный особняк в центре города. Неизвестно куда делись прадедушка с прабабушкой, младший Володька – подался в беспризорники, а шестнадцатилетняя Люба (моя бабушка) решила ехать на Украину – поближе к Рае. В каком-то из трёх фарфоровых населённых пунктов Житомирщины она устроилась почтальоном. Токаровка-Барановка-Рогачёв – с раннего детства были для меня неразрывной мантрой, и различать,  где же именно почтальонила моя, светлой памяти бабушка, теперь, увы!, поздновато. Но доподлинно известно, что был такой персонаж как Виктор Саковский – механик при местном телеграфе, и посеял он свои гены в матушке моей, урождённой в семнадцатом году Елене Викторовне Саковской, увидевшей свет в Токаровке-Барановке-Рогачёве.

Так вот – вернёмся к нашим барановкам. В том же году, как намекалось выше, мы с бабушкой побывали там – скорей всего в Токаровке…  Помню только дорогу по песчаным горбам среди ёлок, узкоколейку-«кукушку», после которой мы долго шли пешком… И самое главное – блестящие фарфоровые звёзды – под отражённым светом которых выносил меня дяденька милиционер – здесь валялись под ногами. Горло сдавил непонятный ком и сами по себе полились беззвучные слёзы. Тогда я не знал почему, а теперь же попытаюсь обозначить тот момент, как первое прощание с иллюзиями.

***

Вранці ми таки прокинулись о шостій. Знову була давня як світ гра у жіночу цноту, стривожену брутальним чоловічим бажанням. І ми двічі міняли місця вершника і Росинанта, допоки я не відчув, що домігся її вершини, а потім дотягнув до своєї. Далі снідали vies a vies, і наче у пінг-понг перекидались через стіл до дурні смішними і розуміючими поглядами.

Рушили у  путь. Було вже за восьму. Біля криниці чемний мужичок (десь мого віку) набирав воду. Вона привіталась. Я теж.

«Просто для інформації, дружище Шелінберг, якщо у затоках Случа (це при умові, що я повернусь у це містечко) знайдуть мої бренні рештки – не сумнівайся – працював цей дядечко».

?

«Бувший «гебіст», секретар райкому, син був «смотрящим Баранівки» при Янику. І якщо «братам» вдасться танками прибути сюди – я одна з перших у списку».

«Ліхо работаєтє, судариня. Як же ти встигла? Між Італією і «врачебною» практикою…

«Місця знаю, часом стромлю свого довгуватого носика туди, де хочу його бачити».

«Це сигнал повернутись на інтерв’ю до доброго дядечка?»

«Дурня! Вперед, мій рицарю!»…

Баранівський міні-базарчик у самому серці містечка – отака собі незлоякісна пухлина на нездоровому тілі. Тут – вузенький прохід між торгівцями саджанцями і городньою зеленню. В магазині, де вона вчора забула масло – його повернули. І раптом вигулькнуло невідомо звідки створіння з очима, в які я боюсь дивитись. Той, хто хоч раз бачив небрехливі очі – зрозуміє. Решті я співчуваю. Це був той самий песик Лучаник, якого Артёмич спробував рятувати від жорстокого світу. Буська взяла для нього дві «булочки з ізюмом»… І картина крейдою на файно фарбованій дошці: як це створіння, не чекаючи відламаної Буською дози, рвало з рук з целофаном хлібні шматки. Та то все – ліричні шмарклі. І я зразу узяв з Лучаником роль старшого мужика.

Буська – пестила, а я суворим тоном наказував. Так і рухались центром славного міста Баранівки: Лучаник, мерзотник, відчувши себе «прі дєлах», обгавкував зустрічний транспорт, а ми з Буською інтелектуально співіснували.

Мені скажено сподобались два барани – роги у роги – вималювані на районному вогнищі культури. Є таки на світі люди здатні на самоіронію! Містечковий патріотизм коханої підсунув аргумент, що поселення здобуло назву від імені генерала Баранова. На що моя жорстока чоловіча логіка заперечила, що вельмишановний пан Баранов недаремно отримав свій «погрём» від певних тварин. Коханій залишилось тільки завершити дискусію з білим прапором.

А далі була дорога баранівською трасою, на якій я намагався забачити єврейські хатки, де бабуні Любі у тридцять третьому, за кожний лист чи телеграму добросердні сари, єви і хайки давали шматочок чогось їстівного. Е-а – не той тепер Барангород і Случ річка не та.

Так і йшли. Чотирилапий мерзотник, хоч і оглядаючись, але потявкував на чотириколісних зустрічних, а я, щоб не слинявити ностальгію, розповів Бусьці анекдота про жидівське щастя. Ну – винайшли учені універсальний свисток, який відлякує акул. Люди стоять у черзі, а старий єврей не купує. Чому? «Та знаю я своє жидівське щастя – або свисток не спрацює, або акула трапиться глуха…».

«Не вживай слово «жид!». «Слухаюсь, моя донно, просто я звик іменувати близьких євреїв «рідними жидюрами» і досі маю від них небиту пику». «Ну таке вже твоє неєврейське щастя». Дочимчикували до баранівського «круга» – кола на околиці міста, з якого розбігаються траси на Новоград-Волинський та Бердичів.

На розі – крамничка. Завітали. На останні перед «ензешою двохсоткою» взяв трюфеля. Не йти ж у гості з порожніми руками. Зграйка «мєсних» собацюг не вподобала нашого охоронця, і недобрим гарчанням супроводжувала нашу кавалькаду.

«Отказать, пацани!» – надавши голосові суворого звучання, вигукнув глава процесії. І вони, як не дивно, зрозуміли.

А от і Баранівка вже «шеломенем єси». Попереду просторий асфальтований міст через Случ з вузенькою, як водиться у нас, пішохідною огорожею. Лучаник у собачих ділах шугонув під міст, а ми прошкуємо далі. Навстріч велосипедна жіночка середніх років з базарними клумаками. Притулились до огорожі.

«Не задавіть, мила пані!». «Не бійтеся – лісопетний батальйон береже сили для «сепорів»!» І знизивши швидкість, прокотила у п’яти сантиметрах від моєї спини.

За тим був ліс – травневий шматочок поліського дива з тією самою піщаною дорогою, яка закарбувалась у пам’яті з дитинства. Змінилась і Буська – ніби стало невагомим тіло. Вона по-дитячому підстрибувала, пестила Лучаника, щось наспівувала італійською і намагалась втокмачити у мою «асфальтну макітру» назви кожної зустрічної рослини народною мовою і латиною. Ех! Рибачука б сюди – сиди собі на пеньочку і малюй у «лесиних місцях» живу Мавку зі злегка модифікованим під сучасність вовчиком. А от і скінчились три лісових кілометри, забовваніли будинки.

***

Неожиданно перешли на русский.

«А вот мы с Буськой и вырвались из лесного плена…». «Не называй меня Буськой!» «Хорошо! Если сударыне так неприязно звуковое соседство с птахой из народных сказок приносящей детей – перекрестим её в Небуську. Будет и возвышенно, и с лёгкой подначкой…». Перед этим она попросила вернуться по лесу назад, мол, ещё рано – полдевятого, и сестра Валя – в самом пике утренних сельских проблем. Потом спохватилась, что у меня новые неразношенные туфли. «Ну, если спешить более чем некуда – давай посидим. Я издали полюбуюсь своей повелительницей и выкурю цигарочку». Присели на пеньках, чуток на расстоянии друг от подруги.

Я шкурой ощутил какую-то её неловкость перед собой, но предпочитаю в таких случаях – делать валенковый вид. Судьба и так настолько редко дарит такие светлые минуты, что анатомия их к добру не приводит. Она усиленно тискала Лучаника, и я обратился к нему с пламенной речью о том, что он, в отличии от меня – везучий  пацан – его любит такая женщина. Небуська (тогда ещё Буська) вертела своим длинноватым носиком и будь ближе лукаво-чистые синие глаза, я в них, может быть, и увидел оценку своей попытки юмора. А дальше возвращались лесом, и начался короткий светлый период (если бы жизнь, хотя бы на тридцать процентов состояла из таких моментов – считал бы, что живу в раю) – который уже не прерывался до конца этих суток. И под итальянские напевы и сосновую  завороженность песчаной дорожки, на душе было покойно и светло. Мы вернулись на трассу. И шли, уверяя Лучаника, что гавкавть на всю мимо летящую движимость – не лучший способ самовыражения. Я – окриками, Небуська – ласками. Потом была сестра Валя – геофизик по образованию, добрый и незапомнившийся мне человек.

***

…Подпитый Серый (воевал и был контужен в спецвойсках в Южном Йемене) – это стихия с тремя неизвестными шизами за пазухой. Прицепился с допросом, какой у неё размер груди, а это тот случай, когда легче дать, чем объяснять, что ты этого не хочешь.

– Третий.

– Класс! Мой любимый. Точно отобью… И что будешь делать?

– Пожелаю вам счастья.

– Всё! Тащи сюда! Будем знакомиться.

– Тащат горшочки в детском садике.

– А в тыкву?

– В тыкву так в тыкву.

– Смелым стал.

– Есть немножко…

– Хорош, пацаны! – для профилактики вмешался Пирожок, хотя в узких кругах известно, что в наших с Серым спорах, хоть и не рождается истина, но мордобой исключён в самом условии задачи.

– Ну, что ты скажешь – Поэт! – провякал Серый, что бы достойно соскочить с базара.

– Семь первых, Сергей Викторович! – вернул я беседу в преферансную колею.

– Пасс!

– Мизер! – сунулся Пирожок, и залетел на две взятки…

***

«Ты знаешь, мне всегда казалось, что человек пишущий о высоких вещах – сверхчеловек. Как же сеять высокие идеалы, не живя в них?»

«Милое Солнышко!  Кармочка подкинула нам рождение в стране, где высокое всегда было навозом для цветения «гулагов», или построения на костях олигархических капиталов. Ты думаешь, мы, украинцы, воюем с «клятыми кацапами»? Не-а – с самими собой – гнилым отражением худшего в себе. Я тебе рассказывал про бывшего друга и  лауреата шевченковской премии, и действительно хорошего поэта. Он получил от меня по фейсу за вопрос: «А чого тебе мама тут народила?» Он месяцами жил у меня на даче, неделями – в квартире, и знал, что у меня в этой земле похоронены и предки, и дочура ( я тебе рассказывал, кем была для меня дочура…). Это про таких цитата: « Поэтом можешь ты не быть, но мудаком уже родился». Поверь, я знаю многих именитых и знаменитых. Среди них – куча конченых рож, есть, конечно, и достойные. Но из современных и знакомых лично, только: Игорь Лапинский, Дина Рубина, Тарас Федюк да, пожалуй, и примкнувший к ним Рыбачук, как по мне, соответствуют тому, о чём пишут в своих книгах. Хочешь, процитирую непризнанного (пожалуй, справедливо) гения: «Я буду говорить, не верь моим словам, что я тебе земное счастье дам, но подарю мгновенья светлой лжи под музыку с уклоном «ностальжи».

«Наверное, не разум, а рефлекс поставил в моём сознании «запобіжник»… Слова словами, а вот смотрю на тебя, умного и неухоженного, и хочу верить, что носители прекрасного прекрасны во всём. Ну почему в своих книгах ты совсем другой: нежнее, тоньше».

«Ответ – в вопросе и спиральке диалектики о единстве и борьбе этих пошлых противоположностей. Прикинь себе меня – шагающего по жизни в бескожем варианте, без интерната, студенческого бокса и школы жизни на «шабашках». Вижу себя без малого полвека лежащим возле Фимки Аптекмана – был такой великий юный поэт с печальной судьбой…  Но это одна часть, а вторая – всю свою прошлую писанину я считаю лакировкой действительности. Хочу прорваться к себе настоящему».

«Ну и в чём же лакировка? Я читала всё написанное тобой и читала взахлёб…».

«По-моему, это всего лишь признак того, что природа подкинула мне что-то наподобие божьего дара. И может быть даже – моя писанина абстрактно хороша. Но индивидуальность автора, во всей придури и наоборот, почти не прослеживается, да, кроме прочего я читал многих кроме Бунина, Куэлье и Драгомощенко. И отписанное мной не есть buono, Буська!».

« Я не хочу, чтобы ты называл меня Буськой».

«Вынуждаешь опуститься до традиционной «зайки»? Вот Солнышко, при всей его распространённости – при повторении не испортишь. Или возвращение к пройденному этапу, когда ты была светом души моей?

«Ну, это – куда ни шло…»

«А может быть просто именовать тебя Небуськой – нечто весёлое и слегонца космическое».

«Нет! Не нравится! Я слишком земная. К тому же не люблю ничего «полу», а здесь

какая-то полупланета».

«Ну, положим, о своей космической сущности сударыня, вероятно, не имеет  полной информации. К тому же веселозвучащие половинки гораздо объёмней унылых целых сущностей. Но, если уж так возражаешь – Небуськой ты будешь только в будущей повести».

«Не смей! Мне это не нравится!».

Через полчаса звонок: «А вообще, какое я имею право что-то запрещать в твоей повести?» «Горячо, сударыня! И если я был бы с тобой рядом – ты бы просто поцелуем не отделалась».

«Коли дурень думкою багатіє – кажуть, що йому легшає!»…

***

Роман в «есемесках» посеред буття

« Приветствую свет души моей, и верю, что Господь с поднятием над землёй солнышка

подарует мне и Ваше присутствие…»

«За Господа отвечать не уполномочена, но день сегодня будет хороший.»

«Вчерашний день кое-кто считает не совсем хорошим. Кого-то ему не хватало».

«Успокойтесь, сеньйор! Всё сбываться не может. Главное верить, что и этот день будет хорошим!».

«Вот и новый день проходит, как Карибскиие острова. Он хороший – не спорю с Вами, но без Ва…».

(ответ пришёл в семь утра) « Ну и всё-таки нельзя не верить, что день сегодня будет хорошим!».

«Дивный зверёк от недавнего дня завёлся в «мобильнике» у меня. И голосом, не лишённым приятности, вещает всякие невероятности. Не то издевается – не то пророчит, что день сегодня будет хорошим. Нельзя не верить – и верить тошно».

«А ты верь таки, что день будет хорошим!».

Дальше наше электронное общение прервалось. Лишь на второй день я обнаружил в дверях своей квартиры записку «Здесь были Коля и Аня, и если отношения продолжаются – перезвони». Перезвонил. И свет души моей нагрянул ко мне на следующий хороший день вместе с Артёмычем, и принялся активно бороться с недостатками в холостяцкой берлоге. Да, и запеканка была – вкусная и от души спечённая. А с Артёмычем мы нашли общую интересную тему. Он пожаловался, что изучение английского проходит туго. Я посоветовал ему не особо парится и поведал историю из собственной практики, когда поступал в институт, будучи, мягко говоря, баранчиком в английском. Посему и вызубрил на память цитату из Джона Годона Байрона: «I’m glad see day, I’m glad see tree, a straggle more and I am free». В подстрочном переводе это: «я рад видеть день, я рад видеть дерево – ещё мгновение и я свободен». Эту цитату я и проблеял, успешно завалив экзамен. Преподавательница Майя Васильевна Борщевская оказалась дамой сумевшей оценить юмор Незнайки и поставила «хорошо». Артёмыч завёлся и начал под моим руководством заучивать цитату, распространив вирус своего энтузиазма и на Аню. Попробовал отразить впечатления от прожитого дня в «мобильном послании».

«Белым казался в тот день белый свет – Музою был осчастливлен поэт. Правда, недолго Муза была – мыла полы, запеканку спекла. В жизни соседствуют счастье и жалость… Муза ушла – запеканка осталась. Что в этом было? И что показалось?»

«Мы ненадолго оказались вместе, судьба свела в одном и том же месте. Делили одиночество вдвоём, но каждый оказался при своём».

***

Вечером возникла «эсэмэска»: «Саша! Прости! Приезжай!». ( Это было уже после нижеописанной драмы с несостоявшимся походом на концерт и сопутствующими ему обстоятельствами).

Легко сказать – выезжай! В кармане всего «полтора стольника гривасов», а до «пенисии» (дотации « від рідної Неньки» за отпаханные годы) – десять суток… «Но, слава Богу есть друзья, а у друзей есть шпаги» – поётся в песенке. Звоню Серому: «Здоров! «Подогреешь?» – «Приезжай!».  В хате у роднушки извечный бардак, но, видимо, слегка подмарафеченный очередной приходящей дамой. На столе, как водится, – поллитровая особь с белой жидкостью и холостяцкая закусь.

«Присаживайся!» «К ней едешь?» – это после первой… «Да!». «Молдчага, что позвонил…». (Короткий экскурс в историю – в 90-х Серый держал фирму, в которой «сшибал бабосы»  где только выпадало: и биржа, фиктивные договора, и шабашные бригады – мои в том числе – и много разного. Словом, Серый тогда процветал.… И дабы не жевать отмечу только, что и я подставлял свою «буйну головушку» под сие процветание.  А если продолжить линию исповеди – не «бабло» было сутью жизни первых винницких «комерсов» под эгидой Советского Фонда Культуры. Конченые идеалисты – мы сбились тогда в кучу с надеждой построить вокруг себя достойную жизнь.… К примеру, Сергей Викторович, в бурной биографии которого кроме прочего были три курса филосфака МГУ и Киевский торговоэкономический, растворил себя в массе разных проектов, но это не главное, а пока.… После третьей Серый заговорил шарадами: «И в хате и не в хате. Бочонок, но не катит… Не стоит сожаленья – «лавэ» – вместо соленья». Ну чо, поэт, – включай думалку и вперёд…

Да, ребусы от Серого явно не бином Ньютона. «В хате и не в хате – балкон, а на нём вторая часть разгадки. Точно – керамический бочонок в углу. В нём пара пачек стодолларовых, одна начата – беру две верхних купюры, закрываю крышку». Продолжаем трапезу. Таки Серый был бы не Серым, если бы не сотворил любую движуху «не так як у людей» – нужно было хоть что-то вякнуть на эту тему. «Да, керамический бочонок точно не покатишь»… «Остатки роскоши девяностых – «ныкаю» от приходящих барышень – ну как не крути, а каждая в оконцовке – дешёвка. Ладно, хватит о грустном, а помнишь я держал первую в городе художественную галерею? Ты ещё, мордус, стихозой разразился… Напомни…

«Мудрый Серый Ковалёв

жил на улице Свердлов.

Как другие гонорею

подхватил он галлерею,

и теперь он галерится

вместо чтобы гонориться.

Да, было дело… Ну давай по последней и я слегка «в люлю».

Выпили… «Спасибо, Серый! Бывай!»

«Успехов, Ромео!»…

…В голове образовался экспромт  многоходовки. В Виннице на автовокзале, в семь утра, перед первым рейсом на Барановку, отстукал «эсэмэску»: «г. Бердичев приветствует Солнышко с хорошим днём». Приманка сработала, и в трубке возник голосок: «Ты уже в Бердичеве?». И я ответил шикарной заготовленной фразой: «Есть, сударыня, такая наука как футурология, а я при ней просто закосил под пророка. Решил угадать, кто из вас раньше проснётся – ты или женское любопытство. И, кажется, угадал». И в ответ услышал то, что выпадало слышать очень не часто – искренний  смех.

***

…И она приехала, и она пришла в мой дом. Привезла ткань и обвязала компьютерный столик, изрядно потрёпанный моей покойной кицюней Чудишкой. Я купил газовый и водный счётчики, новое постельное бельё, сделал ремонт в ванной, вымыл полы, отмарафетил столы. Сготовил салаты, сотворил заготовки на котлеты и бутерброды с красной икрой, приныкал бутылочку аморетной настойки. Встретил на вокзале, приехали на такси, зашли в дом. Котлеты были одобрены высокой стороной, один из салатов – тоже. Правда, икра для света очей моих оказалась яствием неказистым, нелюбимым, и вообще поставляемым сватом (вторым дедом Артёмыча) в изобилии.…  Приступил к сексуальным атакам.

***

– Нет! После концерта приду к тебе. (Я взяв два квитки на концерт Степана Гіги, з яким українська частина моєї душі відчуває  спорідненість).Унял бушующую плоть, промямлив цитату из совковой классики: « Я тебя подожду, только ты приходи навсегда».

Кошу под Остапа Ибрагимыча (или как там в народной песенке: «причесавсі, прилизавсі, в білі штані вбравсі…» – примеряю белый клифтик. И вот нарисовываются: половина седьмого на часах и «эсэмэсочка» в мобильнике: «Саша, извини – не приду». Самая матерная мать отдыхает рядом с потоком выпущенных мной в пространство словес. Вызвонил Пирожка – он с компашкой заседал в «Маках» – поехал к нему. Потом ещё пришла эсэмэска: «Саша, я боюсь тебя…». Кто-то из кентов второго круга в «Маках» дал идиотский совет – пойти сдать билеты. И у меня хватило ума послушаться.

Прикиньте себе старого придурка в  белом, пытающегося продать билеты на концерт, где все, кто хотел прийти, взяли билеты заранее… Пробовал отдать задаром –  не вышло. «И тогда началось – не опишешь в словах» – как верно заметил Семёныч…

Вечером у меня на столе копошились три водочных поллитровых особи. (Не вовремя ты мне, Господи, подогнал с моей помощью, две «штуки гривасов»). Я бился башкой в стенку, примерял как проскочит в горлянку, и сумеет ли сразу решить проблему кухонный ножик? Но Господь милостив, и в «трубе» нарисовался милый мой кентюрик Бэтээрик. Он из «поколения «Пэпси». В девяностых – круто рэкетировал, потом склёп и природная мудрость заставили стопорнуть. Теперь он – то охранник «крутиков», то заработчик собственными, из правильного места растущими, руками. Девять месяцев – качается на тренажерах, на месяц – в забух. Был в забухе, шёл по мосту, вспомнил, что есть у него кентюрик Саныч, и какая-то добрая падла внутри прошептала, что Санычу плохо.

«Как ты там?» «Херово!» «Прийти?» «Приходи.»

Пили… Старый придурок бился башкой об стенку. Бедный Бэтээрик стойко боролся со стихией. Не нравилось это старому придурку. Сопротивлялся он, и даже довольно чувствительно угодил Бэтээрику в челюсть.

«Саныч! А я ведь тебя люблю…» Доброта иногда бьёт сильнее плюхи. Дальше мы  нещадно бухали. Бэтээрик врубал на мобильнике «Охоту на волков» и другое из Семёныча. Я ему спел старую жиганскую песню про то как: « Я родился на Волге в семье рыбака, от семьи той следа не осталось», ну а далее – « с молодых юных лет я  не знал ремесла: ни за плугом ходить, ни портняжить, а с братвой портовой, под названьем шпана полюбил я по Волге бродяжить». Бэтээрик, рождённый на Волге, этой песни не знал. Я признал, что то, что выпало моему поколению – в долю не падает шальным девяностым, правда, есть нюансы.

«Лилипуты – пили люто, Билли-Бонсы – пили больше, из глухих провинций  боссы – перепили билли-бонсов». Это про нас придумал скороговорку Вознесенский.

«Сучья штука… – выдал он в одной из пауз нашего «забуха» – Я россиянин. Ношу фамилию известного русского генерала… Убивал людей, но пошёл бы в АТО».

«Если знал бы за что». – подначил я его в рифму –  Ведь в этой бойне единственное настоящее – люди со светлыми глазами, воюющие за свою Родину».

Звонила Буська. Я посоветовал ей дальше бояться меня, и попросил пообщаться с Андреем Николаевичем (то бишь с Бэтээриком). Андрей Николаевич – от природы мужик мудрый. Отыскал общехорошие слова, пожурил меня, цепляющегося за прошлое. А ведь прошлого нет, и будущего нет – есть момент, в котором живём, а ценить не умеем.

Двое суток мы заливали в себя с Бэтээриком сорокоградусное горючее, бегали напересменку в ночной магазин к милой мне молодой и многострадальной продавщице  Томочке. (Я её помню совсем пацанкой и в другом магазине, и мы пару раз по доброму разговорились на абстрактные темы). Андрюха попробывал подбить клинья, но гавань была занята.

А дальше… Как там у моего полного тёзки Сан Саныча (да простит мне филологический бог святотатство) Блока: «Я проснулся один на рассвете неизвестно котрого дня…». Снова брехня… Не один, а два бухарика – Филин и Бэтээрик. Правда, проснулись с честным желанием покаяться и «подвязать». И пятнадцять стеклянных свидетелей ёмкостью 0,5 укоризненно косились на нас из-под мусорного ведра.

«Бывай! – сказал Бэтээрик – Но помнишь – у Пушкина был рассказ  «Выстрел». И как ты думаешь – за кем остался выстрел?».

«Понял, роднушка! Бывай!».

***

…А я ведь  в угаре отправил своему женскому другу по мобилке: «Психея хуїва! Дякую, що ти зуміла підсунути мені такий славний екземпляр садомази»…

***

Артёмыч всколыхнул во мне – как пишут классики – бурю эмоций. Я через шесть десятков лет снова увидел себя – мелкое бескожее существо, переполненное добротой к миру, но даже не подозревающее, как дорого стоит доброта, для несущого ёё. И все наши встречи перед глазами стоял образ дочуры, которую Господь действительно возлюбил. Он забрал ёё к се6е в неполных шестнадцать, не дав гнусному миру уродовать и калечить небесную душу.

А тут Артёмыч – модифицированная, с поправкой на быстротекущее  время, копия пацана с Амурских берегов и барановских перелесков. Только этого мама и папа, не имея времени, сунули в руки кучи различных секций, а того, давнего, мама с бабушкой окунули в мир книжних иллюзий. Второму в своё время удалось выкарабкаться из-под них, чего он и желает первому. Мы с Артёмычем и светом души моей ездили ко мне на дачу: разжигали камин, пекли в нём картошку. Совершали вояжи полузаснеженной Винницей.

Возле музея – памятник Шевченко, а рядом тётенька-дворник метёт метёлкой и веником. Артёмыч выпросил у тётеньки веник, и выкарабкался наверх, чтобы стряхнуть снег с головы Тараса.

У памятных табличок, которые устанавливали мы с Рыбачуком друзьям нашей юности поэтам Фиме Аптекману и Вовке Прылыпко, Артёмыч закомандовал нам с Аней, что бы купили и положили цветы. Это было возле первой, фиминой таблички, а по дороге к Вовке, мы купили цветы, и я поклялся, что второй букет на обратном пути занесу к Фиме.

Через день свет души моей отчаливала в Барановку, на работу в санатории в ёё оркестностях, в ожидании итальянской визы, чтобы сменить докторский халат на униформу прислуги.

***

– Ти ж мене вигадав. – Сказала вона після нашої першої близькості.

– Не можу не погодитись з ясновельможною пані! І якби вигадка була на порожньому місці, я дав би фору товаришеві Хоттабичу, і повисмикував з лисини рештки флори. А ти сама себе знаєш?

– Знаю одне – стомилась бути для всіх нескінченною нянькою. Хочу сидіти за чиєюсь широкою спиною і возитись з простими бабськими справами: прибиранням, пранням і висаджуванням квітів. Щоб у хаті було всього в достатку, щоб під вікном стовбичило справне авто. Щоб хатка була не сотою у багатоквартирному вулику, а білим будиночком на узвишші. Хочу мати свій маленький будуар, в якому, коли забагнеться, можу зачинитись і дефілювати оголеною… Ти зможеш зарадити?

– Он постарается…. Але зрозумій і другу сторону. Живе собі отака немолода, під сімьдесенть, самотня «особь». Живе хоча б тому, що Той, у чиєму існуванні я не повністю переконаний, справедливо вважає передчасний вихід з життя гріхом. За вісім років, як не стало людини, з якою ми, при всіх внутрішніх бурях, були одним цілим, – збагнув немудрящу істину…  Жити для друзів, суспільства та навіть для дітей та онуків – більш чи менш вдале затикання внутрішньої порожнечі. У друзів – своє життя, суспільству глибоко начхати на всі твої болячки, діти вже відпочкувались, а онукам через покоління ти можеш дати рівно ту мізерію, яку дозволить Карма. Є імітація руху, а порожнеча не зникає. Ти не уявляєш наскільки я шкірою відчуваю рядок Олеся: « може хоч старую вербу доб’є, ту що безрадісно в світі жиє».

Розцінювати одкровення їхньої світлості як спробу поплакатись?

– Як догідно сударині…. «Ми звикли тріпотіти при виді напівоголеної правди, а справжня благородна оголеність нас лякає – особливо оголеність душі». Приблизно так колись виголосив отакий собі мудрий іспанець Мігель де Унамуно. І Той, вгорі, створив світ так, що протилежні статі повністю відчувають одне одного лише у повністю оголеному вигляді.

Не знаю, як воно у жіночій астральній субстанції, але в мужиків кожна справжня близькість через душу з жіночим тілом, лишає глибокий слід. Без жуйки поетичних шмарклів зазначу, що розблокування власними руками ліфчика від зайвих гачків, або спостерігання з якою грацією спадають «чулки» у справжньої леді – симфонія натхнення у нормального чоловіка… Перейшли на російську.

–  Помнишь, ты давал мне видеозапись своего выступления на областном телевидении. Повтори … Там ещё есть слова: «Мелодия была – дымок от папиросы».

– Под вечер собирутся старики…

– И тонко погоняют «умняки»

– о том, что свет начало всех начал,

– о том, что мир вконец ожесточал,

– и о том, что падлючие пудели

– всё что только смогли рас-фаст-фу-ди-ли,Что наш мир не подарок и в мире война,

– но за дымом цигарок она не видна.

– Что меняются рифмами «кровь и морквовь»,

– что ушло навсегда время вольних стрелков,

– и что прёт жизь-держись-получай-не-проси –

– подневольным стрелкам только цель подноси.

– Под пьяный говорок, как под дымок с иконы,

– припомню ту, которую припомню –

– ненайденный ответ на вечные вопросы,

– котрого давно по жизни не ищу…

– Мелодия была – «дымок от папиросы»…

– Я не виню её, но не прощу…

А меня припомнишь?

Вопрос, конечно, интересный – заставил задуматься. А ведь, пожалуй, точно – вы для меня слились в одно целое.

… В нашу ідилію часом встрягав з телефона мій дивний «корефан» – така ж сама собача душа за гороскопом, хіба що на 12 років молодша, але з багажем життя  на століття довшим. Його я, часом підначую, як «бронзового призера України» з «сидіння на зоні» – 37 літ з 57. Він не ображається – мій «корефан» фанат графоманської стезі – на яку, на жаль, (чи на щастя) ступив опісля стезі кримінальної. Після довгого писання віршів спромігся на роман-епопею. Він – катюга світу вищих категорій, на які я довгі роки налаштовував душу. Цей тип дзвонив  мені серед ночі (звідти, з -за грат), тиранив своїми графоманськими потугами, диктував годинами доповнення, зміни до свого творіння. Мене це обурювало до ненависті, але часом (бо краєчком зачепив спілкування з совєтською системою неволі – дякую тобі за «краєчок», Ангеле-охоронцю!)я просто уявляв себе на його місці. Крім того талант є талант, а ним Вищі сили щедро обдарували мого загратного тирана.

Та врешті –  як не верти він був у чомусь правий – бо не закреслював, а відтінював мою Істину….  Ми, два собацюги, – собачились між собою, та тягнулись до нікому непізнанної, тої самої Мадам Істини… Він мене, чортяка, часом діставав безоднею своєї безграмотності та «наплюйності» на те, чим я жив усе життя, але часом дивував справжньою поезією у нутрі свої кримінальної битої життям душі. Але він пер вперід всупереч усьому  – і це не могло не дратувати і не викликати подиву з повагою одночасно.

Небусько! Може, мої неясні тобі телефонні спілкування з цим типом – та й з тобою він теж мав нагоду говорити – дали тобі привід боятись мене?

***

«Не хочу на троллейбусе – в трамвае есть нечто притягательное и архаичное». – А дальше молчали.

«Не парься, девушка, ведь сон чудовищ всё равно просыпается раньше разума», – выдавил из себя первое пришедшее на ум. И услышал в обратку: « Да, породу не пропьёшь – как не старайся». Прижалась и чмокнула меня каким-то непередаваемо «цнотливим» (ну, нет в родном великом и могучем аналогов этому дивному украинскому слову) движением. А тут вовремя поспела «шестёрка» и я, не оборачиваясь, зашагал в обратную сторону. Правда, вертелись в голове строки из нетленного Федерико Гарсио: «Никогда не оглядывайся – иди. И молись в тишине Каэтану святому. И скажи ему там, в тишине, что теперь ни тебе ни мне, не стоит встречаться наедине».

***

…Я озверел тогда, в Барановке и сам не пойму, как Господь сподобил меня на семь сексуальних «ходок» за полутора суток. Но Ему виднее. И когда в оконцовке она отпросилась, с понтом по делам медицинской практики, отлучиться к клиенту – шкурой понял – женщине не хватило полноты секса. Может быть семнадцать лет разницы кое-что значат… Есть на свете вещи, которые таки да стоит «благодарно принимать». И она вернулась минута в минуту, как обещала. Вошла  мерцающей богиней, пытающейся «отмазаться» от моих половых посягательств. Но пацан был настойчив, и мы, как и прошлую ночь, закемарили на пару часов на расстоянии простыни, отделяющей нас друг от подруга. Но на утро она вдруг снова потянулась ко мне. Не так как раньше, с извечной женской игрой в жертву, избегающую насильника. И это было настоящее соитие, когда не отличаешь где душа, а где тело.

«Знаешь, – сказал я ей, – говорят есть  девять степеней самадхи – познания жизни. Я только что побывал на седьмой…

«Я тоже».

***

Дальше был утренний чай, за которым Небуська вдруг раскрепостилась и поведала, как  в детстве среди зимы решила с подругой станцевать на снегу танец маленьких лебедей, и простудилась. И я любовался. Снова же, шкурой чувствуя нашу последюю настоящую близость. Попросил меня не провожать к автовокзалу. Потом она, как выше говорилось, была у меня в Виннице. Была брошена, как молвят пошляки, нормальная горячая «палка». Далее дефилировали до порошенковского фонтана и назад. И попрощались возле трамвая…

   Через два дні у мене була дата мого шістьдесят дев’ятого перебування на цьому світі. Вона сама випитала мене про це. Чекав дзвінка. Не дочекався. Подзвонив сам, але Небуська перебувала в іншій реальності – в сонячній Італії, де у Вероні  шукала європейського щастя. Дякую тобі за все, Аннушко! Щасти тобі! Я спробую тебе забути…

   Опісля я часто згадував наш останній з тобою променад мостом над Бугом, а за тим тротуарною плиткою – вздовж ріки і високого струмуючого водограю. Було прохолодно, як для пізньої весни, а ще й долітаючі бриски додавали легенького «зусману». Мені весь час кортіло зняти свою білу куртку і накинути на твої по-літньому оголені плечі. А у нутрі якійсь жлобський спротив не давав згоди на вчинок – і ти відчувала це… Пізніше я часом, коли на очі втрапляли даровані тобою «наворочені» парфуми, або чорний сервіз баранівських кавових філіжанок, картав себе… Допоки не збагнув брутальну правоту внутрішнього жлоба. Нам так і належало розлучитись – з легким розчаруванням одне в одному… Бо як же інакше полишати те, чому не дано збутись – світліше згадується. Тому і ти, натрапивши на подаровану мною срібну змійку, (твій знак Зодіаку) згадуй мене світло, навіть на тлі мого осмисленого жлобства.

А ще спробував проаналізувати два місяці непевного щастя і дійшов невтішного висновку, що з нас двох однозначно більше мужиком була Небуська. Я плакався, кидався на стіни, розпускав шмарклі, а вона жодного разу, крім таночка маленьких лебеденят, та чемного дядечка біля криниці,  не виставила назовні душу… Одне слово – Небуська – ні додати ні відняти…

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Комментарии